Предупредить город и нанести удар: работает ли принуждение страхом?

От заявления - к мысленному эксперименту

26 августа в эфире программы «Время покажет» вице-спикер Госдумы Пётр Толстой рассуждал о предварительном предупреждении гражданского населения и о деморализации жителей.

Толстой отвергает тезис о невиновности украинского общества, предлагает за сутки предупредить гражданских о необходимости покинуть неназванный «условный город», а задачей называет деморализацию населения до готовности встретить российские войска без сопротивления. [9]

Далее он прямо связывает эту задачу с принуждением: говорит, что лично не видит другого способа «сделать это силой», отвергает переговоры и рассуждения о братстве как достаточный инструмент.

В конце фрагмента появляется существенное уточнение: Толстой выражает надежду, что жители покинут территории, где находятся объекты ВСУ. Таким образом, в одном высказывании соединены два разных уровня: заявленная материальная привязка к военным объектам и заявленная психологическая цель — деморализация гражданской «публики». Именно это противоречие и требует стратегического разбора.

Далее будет мой мысленный эксперимент, который позволяет проверить саму технологию: что произойдёт, если публично назвать город, точное время и объявить, что цель — сломить волю его жителей?

Обсуждать здесь надо не жестокость и не гуманность как абстракции. Главный вопрос управленческий: какое поведение мы хотим изменить, кто способен принять нужное решение и что именно этот человек или орган должен сделать, чтобы удар был отменён?

Короткий ответ - спойлер: предупреждение может спасти жизни при ударе по конкретной военной цели. Но оно не превращает уничтожение городской территории в работающую технологию принуждения.

1. Под одной формулой скрываются три разные технологии

В публичном споре обычно смешиваются три принципиально разных действия.

Во-первых, предупреждение как мера предосторожности. Военная цель уже определена, удар по ней считается необходимым, а гражданским заранее сообщают об опасности, чтобы они успели уйти, укрыться или принять иные меры защиты. Это не ультиматум и не психологическая операция; это способ уменьшить сопутствующий ущерб. [7] [8]

Во-вторых, условный ультиматум. Адресату предъявляют конкретное требование: если он выполняет его до установленного срока, удар отменяется. Здесь угроза — часть переговоров, а не заранее принятое наказание.

В-третьих, безусловное наказание ради деморализации. Людям позволяют уйти, но никакого действия, способного остановить удар, им не предлагают. В этом случае сообщение управляет маршрутом эвакуации, но не политическим поведением.

Теория принуждения различает сдерживание и понуждение. Сдерживание требует не совершать действие, понуждение — изменить уже выбранное поведение. В обоих случаях работают не только угроза боли, но и понятный выход: адресат должен верить одновременно в готовность наказать за отказ и в готовность прекратить давление после выполнения требования. [2]

Если удар состоится независимо от поведения адресата, это не принуждение. Это уведомление о неизбежном наказании.

2. Контур управления: чего не хватает формуле "испугать и сломать"

Любая технология принуждения — это контур управления. В нём должны быть минимум семь элементов:

1. Адресат, который действительно способен изменить требуемое поведение.

2. Конкретное и выполнимое требование, а не пожелание «сдайтесь».

3. Срок исполнения и канал передачи решения.

4. Достоверная угроза последствий за отказ.

5. Достоверное обещание отменить или остановить удар после выполнения условия.

6. Способ проверить исполнение, чтобы обе стороны одинаково понимали, выполнено ли условие.

7. Политически приемлемый выход, который не требует от адресата совершить заведомо невозможное.

В рассматриваемой формуле главный разрыв возникает уже на первом пункте. Боль несут жители города, но решение о прекращении сопротивления принимают не они. Горожанин может эвакуировать семью, закрыть бизнес, найти укрытие или уехать из страны. Он не может отдать приказ гарнизону, изменить решение Генштаба или подписать капитуляцию государства.

Получается, что давление прикладывается к одному элементу системы, а рычаг решения находится у другого. Это классическая управленческая ошибка: сильное воздействие не равно управляемому результату.

Стратегический эффект удара можно считать так: военная выгода плюс достигнутое политическое изменение — минус раскрытие замысла, консолидация противника, внешняя поддержка ему и цена будущего управления разрушенной территорией.

3. Что произойдет за сутки до объявленного удара

Представим базовый сценарий: в полдень объявлено, что на следующий день в 18:30 будет нанесён масштабный удар по Запорожью. Ниже — не прогноз конкретной военной операции, а сценарная модель поведения нескольких систем: населения, военного управления, местной власти, внешних союзников и медиасреды.

Первые часы: проверка, паника и хаотичная эвакуация

Сначала люди будут проверять подлинность заявления. После подтверждения местные власти запустят оповещение, транспортные маршруты, дополнительные поезда и автобусы, подготовку убежищ, больниц и спасательных служб. Одновременно возникнут пробки, дефицит топлива, скачок спроса на билеты, связь с родственниками и волна слухов.

Но «население» не действует как единый субъект. Часть жителей уедет немедленно. Часть останется, потому что не поверит. Кто-то не сможет бросить пожилых родственников, лежачих больных, детей, животных, квартиру или работу. Кто-то физически не успеет. Поэтому предупреждение почти неизбежно создаёт социальный отбор: быстрее всего уходят мобильные и обеспеченные, а в городе остаётся повышенная доля уязвимых: старики, больные, инвалиды.

Военная реакция: противнику подарен полный цикл адаптации

Одновременно военное управление получает то же сообщение, что и гражданские. За сутки можно рассредоточить личный состав и технику, перенести командные функции, изменить логистику, усилить противовоздушную оборону, подготовить ложные цели и скорректировать режим связи. Не всё удастся переместить, но ценность заранее выбранных целей в среднем снизится.

Здесь возникает парадокс. Чем эффективнее предупреждение спасает гражданских, тем эффективнее оно предупреждает и военных. Следовательно, гуманитарный эффект растёт, а часть военного эффекта может падать. Это не аргумент против предупреждений — это аргумент против иллюзии, будто можно одновременно раскрыть время и район масштабного удара и сохранить прежнюю оперативную ценность замысла.

Информационная и дипломатическая реакция: противник готовит "первый кадр" заранее

За оставшиеся часы украинские и зарубежные медиа развернут камеры, корреспондентов и прямые эфиры. Дипломаты запустят обращения, гуманитарные организации — предупреждения и маршруты помощи, спутниковые компании — сбор снимков до и после. Расшифровка уже связывает деморализацию гражданской «публики» с применением силы и одновременно говорит о территориях размещения объектов ВСУ, хотя не устанавливает вид и масштаб предполагаемого удара. Если последующее официальное сообщение назовёт город, время и способ воздействия, эти элементы будут сведены противником в единый доказательный и политический сюжет. [9]

То есть до первого взрыва начинается гибридная операция против атакующей стороны. Она сама выдаёт противнику сюжет, дедлайн, место съёмки и формулировку намерения.

После 18:30: спасение, фиксация и борьба за причинность

В первые часы после удара главными станут тушение пожаров, разбор завалов, работа больниц, уточнение числа пострадавших и поиск пропавших. Параллельно пойдут две несовместимые версии: «город наказали, чтобы сломить» и «удар был по военным объектам». Если первая формулировка уже прозвучала из уст высокопоставленного политика, второй версии будет значительно сложнее удержать доверие.

Через несколько дней проявятся эффекты второго порядка: перемещение населения, остановка предприятий, нагрузка на соседние регионы, корректировка ПВО и логистики, запросы на дополнительную помощь, новые санкционные и юридические инициативы. Через месяцы останутся разрушения, семейная память, изменённая идентичность и стоимость восстановления.

4. Карта возможных сценариев

Сценарная модель автора. Она описывает вероятные реакции систем, а не план и не прогноз конкретной операции.

Сценарий 1. Предупреждение без условия - и удар в назначенное время

Это самый близкий вариант к исходной идее: город назван, время названо, людям дали возможность уйти, но никакого условия отмены нет.

До удара возникнет реальная деморализация на индивидуальном уровне: страх, растерянность, бегство, потеря контроля над обычной жизнью. Однако индивидуальная деморализация не равна политической капитуляции. Более того, уехавший человек физически удаляется от будущих российских войск и попадает в информационную, административную и социальную систему противника.

После удара руководство Украины получает сильный мобилизационный сюжет. Военные — данные для адаптации. Внешние союзники — основание усиливать помощь. А атакующая сторона получает разрушенный объект, который, возможно, собиралась в будущем контролировать и восстанавливать.

Итог: масштаб воздействия может быть большим, но контур управления остаётся разомкнутым. Люди напуганы, город повреждён, а нужное политическое решение никто не обязан и не способен принять.

Сценарий 2. Угроза объявлена, но удар отменен

Здесь возможны два противоположных результата. Если удар отменён без объяснения и без изменения обстановки, повторные угрозы будут восприниматься всё слабее. Возникает «усталость от предупреждений»: часть людей перестаёт эвакуироваться, а противник проверяет границы решимости.

Но отмена удара не обязательно означает слабость. Если выяснилось, что цель утратила военный характер, ожидаемый ущерб стал чрезмерным или гражданские не успели покинуть опасную зону, отмена показывает наличие управляемого процесса. Международное гуманитарное право прямо требует отменять или приостанавливать атаку, если становится ясно, что цель не является военной или последствия нарушат принцип соразмерности. [6] [7]

Разница создаётся коммуникацией. «Мы испугались и не ударили» и «цель перемещена, угрозы больше нет, удар отменён по установленному критерию» — два разных политических сообщения.

Сценарий 3. Условный ультиматум с реальным выходом

Это единственная модель, в которой угроза способна стать понуждением. Но требование должно быть адресовано не «жителям города», а субъекту, способному исполнить условие: политическому руководству, военному командованию или конкретному гарнизону. Условие должно быть конкретным, проверяемым и связанным с отменой удара.

На практике появляется другая проблема: публичный ультиматум связывает не только адресата, но и автора угрозы. Если условие отвергнуто, не нанести обещанный удар — значит повредить собственной репутации. Нанести его, даже когда военная целесообразность изменилась, — значит стать заложником собственных слов. Чем точнее дедлайн и громче обещание, тем уже пространство для манёвра.

Кроме того, адресат должен верить обещанию после уступки. Если он предполагает, что выполнение требования лишь откроет путь к следующему ультиматуму или удар всё равно состоится, рациональным выбором становится сопротивление.

Сценарий 4. Удар по конкретной военной цели после эффективного предупреждения

Здесь предупреждение находится на своём месте. Целью остаётся конкретный военный объект, а не город и не психика его жителей. Гражданским дают достаточно ясную информацию и время, чтобы уйти или укрыться. При планировании сохраняются различение целей, оценка соразмерности и обязанность минимизировать вред. [6] [7]

Цена — частичная потеря внезапности. Но это уже нормальный выбор между военной выгодой и защитой гражданских, а не попытка выдать разрушение городской территории за психологическую операцию.

Стратегически такой сценарий наиболее последователен: он может уменьшить военный потенциал противника, не объявляя гражданское население инструментом давления. И он не создаёт прямого противоречия между словами «бьём по военным целям» и словами «хотим деморализовать публику».

Сценарий 5. Серия предупреждений и ударов по разным городам

Повторение способно вызвать массовое перемещение, нарушить работу предприятий, перегрузить транспорт и муниципальные службы. На коротком отрезке это может стать формой давления через дезорганизацию повседневной жизни.

Но далее запускаются адаптация и привыкание. Власти стандартизируют эвакуацию, военные меняют размещение, гражданские учатся фильтровать сигналы. Если удары следуют не за каждым предупреждением, падает доверие к угрозам. Если следуют за каждым — растут разрушения, враждебность и международная цена.

Есть и более глубокое противоречие. Если конечная цель — контроль территории и возвращение людей в общее государственное пространство, технология постоянного вытеснения делает обратное: выводит из города мобильное население, уничтожает экономическую базу и превращает будущую администрацию в управляющего руинами.

Сценарий 6. Удар ускоряет уже начавшийся военный и политический распад

Именно этот сценарий чаще всего создаёт историческую иллюзию эффективности террора. Если армия уже разбита, коммуникации нарушены, город изолирован, элиты расколоты, а дальнейшее сопротивление кажется бессмысленным, угроза разрушения может ускорить капитуляцию.

Но причинность здесь обратная той, которую обычно видят. Не удар создаёт системный крах; уже состоявшийся крах делает удар последней каплей. Переносить такой результат на устойчивое государство с действующей армией, внешней поддержкой и сильным мобилизационным нарративом нельзя.

5. Почему страх не превращается в капитуляцию безусловно

Формула «чем страшнее, тем быстрее сдадутся» предполагает, что общество — один человек, который испытывает боль и нажимает одну кнопку. На самом деле реакция распределяется по уровням:

• На уровне человека страх толкает к бегству, укрытию и защите семьи.

• На уровне сообщества опасность может запустить взаимопомощь и локальную солидарность.

• На уровне государства удар может облегчить мобилизацию, цензуру и ужесточение контроля.

• На уровне армии предупреждение запускает рассредоточение, маскировку и изменение планов.

• На внешнем уровне публичное страдание облегчает сбор помощи, дипломатическое давление и юридическую фиксацию.

Эти реакции могут существовать одновременно. Один и тот же человек может быть деморализован лично, хотеть скорейшего мира и при этом сильнее ненавидеть атакующую сторону. Желание прекратить войну не означает согласие на условия противника, а эвакуация не означает готовность встретить его войска.

Двухволновое исследование, проведённое среди украинцев в марте–апреле 2022 года и опубликованное в PNAS Nexus, не обнаружило снижения готовности сопротивляться по мере виктимизации. Напротив, более сильная подверженность военным атакам была связана с более высокой заявленной мотивацией сопротивления, особенно с намерением участвовать в обороне. [5]

Это, конечно, не закон. Исследование измеряло намерения, а не фактическое поведение; проводилось в первые месяцы войны и не описывает автоматически общество спустя годы. Но оно разрушает главную упрощённую предпосылку: причинённая боль не обязательно уменьшает сопротивление. Иногда она увеличивает его.

6. Что говорит опыт стратегических бомбардировок

Послевоенное американское исследование стратегических бомбардировок Германии зафиксировало ухудшение морального состояния и массовое желание окончания войны. Но оно же показало устойчивость населения к террору и продолжение работы под ударами. Отчёт делал особый акцент на более высокой значимости ударов по базовым военным и промышленным узлам — нефти, транспорту и ключевым услугам — по сравнению с попыткой сломить общество площадным разрушением городов. [4]

Роберт Пейп в исследовании более тридцати кампаний воздушного принуждения пришёл к близкому стратегическому выводу: успешнее воздействие на военную стратегию и способность противника продолжать кампанию, а не наказание его населения, экономики или лидеров как самоцель. [3]

Это не означает, что бомбардировки никогда не влияют на мораль. Влияют — иногда очень сильно. Но падение морали, падение производительности, рост желания мира и решение о капитуляции — разные переменные. Между ними нет прямого и автоматического перехода.

Страх способен ускорить поражение, которое уже созрело в военной и политической системе. Но сам по себе он редко создаёт эту систему поражения.

7. Правовая граница: предупреждение не выдает лицензию на удар по городу

В международном гуманитарном праве эффективное предварительное предупреждение — одна из мер предосторожности при атаках, которые могут затронуть гражданское население. Оно должно быть понятным, дойти до тех, кому угрожает опасность, и оставить им время на защитные действия. Но это лишь одно из требований, а не замена всем остальным. [6] [7]

После предупреждения сохраняются обязанности различать гражданские и военные цели, выбирать средства и способы нападения с наименьшим возможным вредом и соблюдать соразмерность. Те, кто не уехал, не теряют защиту и не становятся законной целью только потому, что остались в городе. [6] [7]

Если под «ковровым ударом» понимать площадную бомбардировку городской территории как единого объекта, при которой несколько отдельных военных целей и находящиеся между ними гражданские объекты рассматриваются как одна цель, такая модель прямо описана в статье 51 Дополнительного протокола I как неизбирательная атака. Предупреждение этого не меняет. [6]

Там же запрещены акты или угрозы насилия, основной целью которых является распространение террора среди гражданского населения. Расшифровка длительностью 3 минуты 34 секунды прямо связывает желаемую деморализацию гражданской «публики» с силой, но не описывает конкретную атаку, выбранные цели, средства нападения и полномочия говорящего. Поэтому она может иметь значение для анализа публично заявленного намерения, но сама по себе не устанавливает юридическую квалификацию какого-либо будущего или состоявшегося эпизода. [6] [9]

8. Гибридный эффект: кинетический удар начинает работать как чужая информационная операция

В обычном военном расчёте внимание сосредоточено на цели, боеприпасе и ожидаемом ущербе. В гибридной войне надо считать ещё и вторую траекторию — что произойдёт с образом действия после первого кадра.

Публично объявленный удар заранее создаёт готовую цепочку: заявление о намерении → предупреждение с точным временем → прямые эфиры → разрушения и жертвы → международные расследования и юридические досье → дипломатические решения → новая материальная поддержка противнику.

Исследование, опубликованное Cambridge University Press, связывает восприятие нарушений на поле боя в Украине с консолидацией западной политической, дипломатической и материальной поддержки Киева. Авторы отдельно оговаривают, что такой эффект зависит от контекста и аудитории, но для российско-украинского конфликта этот контекст уже существует. [8]

То есть противнику не надо изобретать обвинительный нарратив: атакующая сторона сама даёт ему формулировку намерения и временную метку. Любая последующая попытка объяснить удар исключительно военной необходимостью будет звучать как оправдание после события.

Можно выиграть отдельный обмен ударами и одновременно проиграть его гибридное продолжение — в медиа, дипломатии, праве и памяти населения.

9. Но самая дорогая часть начинается после занятия территории

Если мы рассмотрим, например Запорожье для удара Толстого, то город должен рассматриваться не как чужая территория навсегда, а как город, который Россия собирается контролировать, восстанавливать и включать в общее пространство, возникает ещё один счёт — послевоенный.

Площадное разрушение означает меньше жилья, рабочих мест, коммунальной инфраструктуры, школ, больниц и налоговой базы. Эвакуация выводит прежде всего активное население. Оставшиеся люди требуют большей социальной и медицинской поддержки. Каждая разрушенная семья создаёт не только гуманитарную трагедию, но и долгую проблему доверия, безопасности и управления.

Получается парадокс будущего собственника: ради ускорения входа в город уничтожается то, чем затем придётся управлять. В военном отчёте можно записать поражённые объекты. В политическом отчёте придётся записывать стоимость восстановления, число уехавших, уровень нелояльности и годы, необходимые для нормализации.

Если война ведётся не только за землю, но и за людей, люди не могут одновременно считаться главным призом и расходным материалом для давления на чужое руководство.

Занять территорию - не значит удержать политический результат

Опыт войны против нацистской Германии уместен выше только для узкого вопроса: способно ли массовое разрушение сломить мораль населения. Превращать Великую Отечественную войну в политический шаблон нынешнего конфликта нельзя. Нацистская Германия напала на СССР и вела на Востоке расово-идеологическую войну на уничтожение, колонизацию и порабощение. Поэтому её военный разгром, безоговорочная капитуляция, оккупация и демонтаж нацистского режима отвечали природе той войны. [11]

В отношении Украины заявленная российская политическая рамка иная. В самом выступлении Толстой произносит: «мы братья», хотя считает разговоры о братстве исчерпанным инструментом. В статье 2021 года Президент России называл русских и украинцев одним народом и «единым целым» и подтверждал это много раз. Можно спорить с этой концепцией, но если именно она положена в основу политической цели, то и средства должны быть совместимы не только с военным поражением противника, но и с будущим воссоединением людей. [9] [10]

Война не заканчивается разрушением укреплений или поднятием флага над администрацией. Захват территории отвечает на вопрос, кто контролирует её сегодня. Стратегия должна ответить ещё на один вопрос: кто будет считать этот порядок законным, справедливым и своим через десять, двадцать и пятьдесят лет. После входа войск начинается более длинная борьба — за институты, безопасность, экономику, школу, местное управление, семейную память и добровольную лояльность.

Именно поэтому пример 1945 года содержит не только аргумент в пользу силы, но и предупреждение о пределах военной победы. После разгрома Германии СССР получил огромную зону военного присутствия и политического влияния в Восточной Европе, но большая часть этих стран не стала территорией СССР. Возникшая система Варшавского договора была распущена в 1991 году — через 46 лет после Победы. Польша, Чехия и Венгрия вступили в НАТО в 1999 году; затем к альянсу присоединился ряд других бывших участников социалистического блока. [12] [13] [14]

Победа 1945 года остаётся историческим фактом и фундаментом российской государственности, но созданная после неё внешняя конфигурация безопасности не пережила распада собственной политической и экономической системы. Военное занятие пространства само по себе не производит вечной лояльности.

Военная сила определяет, кто войдёт в город. Управление определяет, останется ли этот город своим в политическом и цивилизационном смысле через поколение.

Для Украины это противоречие особенно важно. Если украинцы объявляются братским народом, а территория — будущей частью общего пространства, нельзя одновременно обращаться с людьми как с внешним населением, которое достаточно запугать и подчинить. Такая технология может приблизить временный контроль над землёй и одновременно отдалить контроль над смыслами, памятью и идентичностью — то есть над тем, ради чего, по заявленной логике, и ведётся война. [8] [9] [10]

10. Девять вопросов перед любой операцией принуждения

Чтобы отделить стратегию от эмоциональной жёсткости, достаточно до принятия решения письменно ответить на девять вопросов:

1. Какова конкретная военная или политическая цель действия?

2. Чьё поведение должно измениться?

3. Есть ли у этого субъекта полномочия выполнить требование?

4. Какое действие отменяет удар и как будет проверено его выполнение?

5. Сохранит ли выбранная цель военную ценность после предупреждения?

6. Какие адаптационные преимущества получит противник за время предупреждения?

7. Как действие изменит внешнюю поддержку противника и правовую позицию сторон?

8. Совместимо ли разрушение с планом будущего управления этой территорией?

9. По какому наблюдаемому критерию будет признано, что операция достигла результата?

Если после этого остаётся только ответ «они испугаются», стратегии нет. Есть сильная эмоция, упакованная в военную риторику.

Вывод

Предварительное предупреждение — полезный и иногда обязательный инструмент защиты гражданских при ударе по конкретной военной цели. Условный ультиматум — возможный инструмент принуждения, если у него есть уполномоченный адресат, выполнимое требование, проверка и надёжное обещание остановиться после уступки.

Но объявление неизбежного площадного удара по городу ради деморализации населения устроено иначе. До удара оно запускает эвакуацию гражданских, но одновременно — рассредоточение войск, подготовку ПВО, медиамобилизацию и дипломатическое давление. После удара оно может дать тактический ущерб, хотя и это спорно, но также создаёт противнику мобилизационный символ, усиливает внешнюю поддержку, увеличивает правовые риски и оставляет атакующей стороне разрушенную территорию для будущего управления.

На самом деле главный вопрос не в том, можно ли напугать город. Можно. Главный вопрос — какое решение примет система после страха и приблизит ли это решение нашу политическую цель. Война может закончиться прекращением организованного сопротивления, но борьба за управление территорией, лояльность населения и исторический результат только начнётся.

Война требует жёсткости. Стратегия требует результата. Если удар делает противника адаптивнее, его общество — сплочённее, союзников — активнее, а нашу возможную будущую территорию — дороже и враждебнее, это уже не принуждение. Это помощь чужой стратегии.

И это депутатам Госдумы надо бы понимать. Как и понимать то, какие последствия будут для того, кто отдаст такой приказ.

Источники и материалы для проверки

1. Первый канал: выпуск «Время покажет» от 26.08.2026

2. Texas National Security Review: Coercion Theory — A Basic Introduction for Practitioners

3. Cornell University Press: Robert Pape, Bombing to Win

4. United States Strategic Bombing Survey: Over-All Report (European War)

5. PNAS Nexus: Russia’s attacks on civilians strengthen Ukrainian resistance

6. МККК: Дополнительный протокол I к Женевским конвенциям, статьи 51 и 57