Когда остановить войну - не значит проиграть

21 октября Владимир Путин встретился в Петербурге со Стивом Уиткоффом. В переговорах участвовал Кирилл Дмитриев. Сам факт встречи не позволяет судить о содержании будущего соглашения и тем более объявлять его победой или поражением.

Я предлагаю поставить вопрос, который считаю более важным для понимания происходящего: если война на Украине завершится без полного достижения первоначально заявленных целей, обязательно ли это будет означать поражение России?

Мой ответ: не обязательно. Но и любое соглашение, после которого перестанут стрелять, я не готов заранее назвать победой.

Оценка должна зависеть от условий, цены и последствий. Какие угрозы удалось уменьшить, какие обязательства приняты, что стало с людьми и с возможностями государства? Сможет ли страна после войны развиваться и защищать себя? Или мы получим лишь паузу, во время которой нерешённые проблемы станут ещё тяжелее?

Именно это - разговор об управлении. Потому что руководитель отвечает за будущее тех, кто ему доверен, в том числе тогда, когда обстоятельства заставляют пересматривать собственные решения.

Представим предпринимателя, который открыл новое направление. Вложил деньги, собрал людей, закупил оборудование, публично объяснил, почему всё должно получиться. Но ожидаемого результата нет. Он пробует другой ассортимент, меняет организацию работы, добавляет финансирование. Иногда именно настойчивость позволяет выйти из трудностей. Однако представим другую ситуацию: расчёты показывают, что каждое новое вложение увеличивает убыток, а оснований ожидать перелома не появляется.

И вот здесь возникает соблазн продолжать уже потому, что слишком много вложено. Закрыть направление психологически тяжело: придётся признать, что ошибся. Пока работа продолжается, можно объяснять отсутствие результата тем, что он ещё впереди.

В исследованиях принятия решений описан эффект невозвратных затрат: уже вложенные деньги, усилия и время могут усиливать склонность продолжать дело, даже когда его будущие перспективы этого не оправдывают. Такой эффект следует отличать от разумной настойчивости, опирающейся на новые данные и достижимый результат.

Потраченное вчера должно стать материалом для разбора ошибок. Но само по себе оно не объясняет, зачем тратить ещё завтра. Для следующего решения нужно понимать, что даст следующий шаг, чего он потребует и какие есть альтернативы.

Причём закрыть неудачное направление не означает уничтожить всё, что удалось создать. В нашем условном примере можно сохранить оборудование, людей, технологии и использовать их иначе. Можно сократить масштаб, изменить продукт или отказаться от прежнего плана, сохранив саму компанию. Вопрос руководителю остаётся прежним: какое решение сейчас лучше для будущего всей организации?

Сразу обозначу границу этой аналогии. Война неизмеримо тяжелее закрытия предприятия. Здесь погибают люди, остаются раненые, разрушенные семьи и дома. Государство несёт обязательства перед живыми, перед семьями погибших, перед людьми, безопасность которых оно взялось обеспечить. Эти обязательства нельзя списать вместе с неудачным планом.

Но именно поэтому я считаю особенно опасной формулу: раз уже столько людей погибло, мы обязаны продолжать до полного выполнения всего, что объявляли вначале.

Память о погибших требует ответственности за живых. Новые жертвы сами по себе не возвращают прежние и не доказывают правильность решения. Если продолжать необходимо для предотвращения ещё большей угрозы, это нужно обосновывать будущими последствиями. Если появляется возможность обеспечить приемлемую безопасность без новых потерь, её нужно также рассматривать всерьёз.

Из принципа невозвратных затрат не следует приказ немедленно остановиться. Он требует убрать один ложный довод из обсуждения. Остальные вопросы остаются: что произойдёт после остановки, исполнимы ли договорённости, не возникнет ли угроза, которую затем придётся устранять ещё большей ценой?

Я бы применял эту требовательность к обеим позициям. Сторонник продолжения войны должен объяснять, какой достижимый результат оправдывает дополнительные потери. Сторонник соглашения должен объяснять, почему предложенные условия позволят защитить людей и государство. Одного желания победить или одного желания мира для такого решения недостаточно.

У Клаузевица в первой главе «О войне» политическая цель определяет смысл военных усилий. Его рассуждение о войне как инструменте политики важно именно этой связью: нельзя оценивать применение силы отдельно от результата, ради которого её применяют.

Свечин во введении к «Стратегии» предъявляет требование и к политическому руководству: оно должно понимать, что достижимо военными средствами, которыми располагает государство, и как политика меняет условия действий армии. То есть ответственность за соотношение цели и возможностей нельзя целиком переложить на военных.

Применительно к нашему разговору я делаю из этого следующий вывод. Если достижение ещё одной военной задачи требует ресурсов, которые подрывают способность страны обеспечивать собственное будущее, руководитель обязан проверить соразмерность цели и цены. Если же прекращение борьбы создаёт ещё более тяжёлую угрозу, он обязан учитывать и её. Предварительного ответа, пригодного для любой войны, здесь нет.

И нравственный вопрос от этого никуда не исчезает. Представим подразделение, которое прикрывает отход других частей. Командир понимает, что удержание рубежа опасно для его людей, но немедленное отступление может поставить под удар значительно большее число военнослужащих. Ему приходится оценивать последствия обоих решений и искать способ уменьшить потери.

Такая ситуация не превращает человеческую жизнь в бухгалтерскую единицу. Она показывает другую – очень тяжелую математику войны и какую тяжесть ответственности несет полководец.

На уровне государства я вижу ту же необходимость отвечать за последствия выбора. Отказ от оценки рисков не делает решение нравственнее. И сохранение жизней я считаю самостоятельным результатом, который необходимо учитывать наряду с безопасностью и другими политическими целями.

Поэтому предлагаю разделять военный результат, политический результат и дальнейшую судьбу страны. Первый говорит о положении вооружённых сил и их возможностях. Второй - о том, каких условий удалось добиться. Третий становится виден в том, как государство живёт с этими условиями и использует оставшиеся возможности.

Исторические примеры помогают увидеть это различие. Но каждый из них нужно использовать в пределах того, что он действительно показывает.

Гентский мир между США и Великобританией был подписан 24 декабря 1814 года. Его первая статья в основном предусматривала возвращение захваченных территорий, а ряд пограничных споров передавался на отдельное рассмотрение. Это пример договорного завершения войны без капитуляции одной из двух держав.

Корейское соглашение о перемирии было подписано 27 июля 1953 года. Его преамбула связывала прекращение боевых действий с ожиданием окончательного мирного урегулирования. Документ устанавливал военную демаркационную линию, демилитаризованную зону и механизмы контроля. Он останавливал боевые действия, не разрешая окончательно политический конфликт.

Важно то, что прекращение крупной войны возможно без капитуляции противника и без окончательного решения всех политических вопросов. Но из этого не следует, что любая замороженная линия фронта автоматически создаёт безопасность. В самом корейском документе за прекращением огня следовала подробная организация его поддержания.

Мне кажется, именно эту часть упускают, когда предлагают «просто договориться». Кто будет фиксировать нарушения? Как стороны будут отличать нарушение от ошибки или провокации? Каким образом спорный эпизод не даст запустить цепочку ответных ударов? Это уже конкретные вопросы к устройству будущего соглашения.

Другой пример - Московский мирный договор СССР с Финляндией от 12 марта 1940 года. Согласно статье II, в состав СССР включались Карельский перешеек с Выборгом, западное и северное побережье Ладожского озера и ряд других территорий. Ханко имел иной статус: статья IV предусматривала его аренду на 30 лет для военно-морской базы. Смешивать аренду и переход территории под суверенитет нельзя. [8]

Более того, статья V предусматривала вывод советских войск из области Петсамо. Это важно для понимания разницы между занятием территории в ходе боёв и условиями заключённого мира.

СССР добился территориальных уступок; Финляндия сохранила независимость. Эти результаты позволяют говорить о разных критериях оценки одной войны. Но финский пример нельзя завершать словами об окончательном решении вопроса: в 1941 году Финляндия вновь вступила в войну против СССР, на этот раз на стороне Германии.

Для меня этот эпизод показывает пределы обоих упрощений. Территориальные приобретения не обеспечили СССР отсутствия будущей войны. Но и объяснять новую войну одним фактом заключения прежнего мира недостаточно.

Особой осторожности требует Брестский мир. 3 марта 1918 года Советская Россия подписала договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей. По статье III территории западнее согласованной линии переставали находиться под российским суверенитетом. Статья VI отдельно обязывала Россию заключить мир с Украинской Народной Республикой и вывести с её территории войска. Для Эстляндии, Лифляндии, Финляндии и Аландских островов также предусматривались отдельные условия вывода сил.

Пересказывать Брестский мир как единую передачу всех перечисленных земель Германии неправильно. В разных статьях были закреплены разные обязательства и режимы. Для нашего разговора достаточно главного: Россия выходила из мировой войны на крайне тяжёлых условиях, существенно ограничивавших её возможности.

Но когда мы переходим к отмене договора, появляется принципиальная деталь. Уже условия Компьенского перемирия от 11 ноября 1918 года, заключённого Германией с державами Антанты и их союзниками, предусматривали аннулирование Брест-Литовских договоров. Это пункт XV. Через два дня, 13 ноября, ВЦИК принял постановление об аннулировании Брестского договора.

Я бы извлекал и из Брестского мира урок: тяжёлое положение государства не обязательно остаётся неизменным навсегда. Сохранив способность действовать, оно может воспользоваться изменением обстановки. Но строить сегодняшнее решение на уверенности, что завтра противник непременно потерпит крах по другим причинам, было бы слишком опасно.

Версальский договор требует другого взгляда. Он был подписан 28 июня 1919 года. Эльзас и Лотарингия возвращались под французский суверенитет, часть территорий отходила Польше. При этом Данциг становился вольным городом под защитой Лиги Наций. Саар передавался под управление Лиги на 15 лет, а Франция получала права на его угольные шахты. То есть и здесь различные условия нельзя свести к простой передаче всех спорных земель соседям.

Германия отказывалась от прав на заморские владения. Договор ограничивал численность её сухопутной армии 100 тысячами человек и устанавливал репарационные обязательства. Это разные положения документа: статьи 119, 160 и раздел о репарациях.

Но объяснять приход нацистов к власти только Версалем было бы исторически неверно. Экономический кризис, ослабление демократических институтов и решения германских политических элит также сыграли свою роль. Приход Гитлера к власти не был заранее предрешён одним договором.

Германский пример я бы использовал как предупреждение о недостаточности одних договорных ограничений, а не как образец полезной передышки для реванша. Если мирное устройство не предотвращает подготовку новой войны, нужно разбирать, где оно оказалось несостоятельным. Из этого нельзя прямо вывести, что избежать следующей войны можно было только продолжением предыдущей до полного уничтожения противника.

Общий смысл этих примеров для меня заключается в следующем. Подпись под соглашением меняет условия, в которых действуют государства. Но она не отменяет само управление, необходимость обеспечивать безопасность, принимать решения и отвечать за их последствия.

Теперь вернёмся к России.

Во-первых, важно различать прекращение огня и политическое урегулирование. Соглашение может остановить боевые действия и оставить территориальные разногласия нерешёнными. Фактический контроль, согласие другой стороны и международное признание - разные вопросы. Нельзя подменять один другим, просто чтобы получить удобное слово для заголовка поста.

Во-вторых, территориальные условия нужно оценивать вместе с безопасностью и положением людей. Как будет организована их жизнь? Кто отвечает за восстановление жилья, лечение, документы, работу, связь с родственниками? Что произойдёт с пленными и пропавшими без вести? Для меня соглашение, в котором на эти вопросы нет практических ответов, требует отдельного и очень серьёзного обсуждения.

И, наконец, необходимо понимать, какие обязательства стороны действительно смогут выполнять и как будет обеспечиваться их выполнение. Обещание мирных намерений и проверяемое ограничение опасных действий имеют разную ценность. В будущих договорённостях я бы прежде всего искал ясность процедур: кто наблюдает, кто сообщает, кто разбирает инциденты, в какие сроки принимается решение и что происходит при нарушении.

Это мои критерии оценки.

Но, конечно, остаётся еще одно сильное возражение: противник использует передышку, восстановит силы и начнёт войну снова.

Такой риск нужно рассматривать. Но вопрос о нём не заканчивается перечислением того, что за это время сможет сделать Украина или поддерживающие её государства. Нужно одновременно спросить, что за это же время сможет сделать Россия, то есть – мы и наши власти с элитами.

Причём одинаковое число мирных лет вовсе не означает одинаковой выгоды. Одна сторона может быстрее получить технологии, людей и вооружение, другая - использовать время менее эффективно. Следовательно, аргумент «мы тоже восстановимся» требует такого же обоснования, как предупреждение о восстановлении противника.

Мне как гражданину и аналитику-управленцу нужен ответ на вопрос: за счёт каких конкретных решений наше положение станет устойчивее? Где появятся необходимые производства, как изменится подготовка армии, что будет сделано с зависимостью от чужих технологий? Кто отвечает за сроки, как проверяется результат, какие ошибки нынешней войны разобраны и исправлены?

Угроза будущего конфликта не освобождает от сравнения с последствиями продолжения сегодняшнего. У продолжения тоже есть риски: новые потери, истощение ресурсов, возможное расширение войны. Вероятность и масштаб каждого из них требуют самостоятельной оценки, особенно с учетом подготовки к вступлению в войну разными странами Европы. Утверждать, что любой мир неизбежно ведёт к новой войне, так же необоснованно, как обещать, что любое продолжение боёв непременно устранит все угрозы.

Сравнивать нужно доступные варианты. Не идеальную победу без дополнительных потерь с самым неудачным соглашением. И не идеальный мир с самым катастрофическим сценарием войны. При такой подборке исходных условий любой желаемый вывод получается ещё до начала анализа.

Я не знаю, какой вариант сейчас даёт России лучшее соотношение безопасности, цены и возможностей. Для такого ответа недостаточно ни исторических аналогий, ни открытых сообщений о переговорах. Но критерии решения должны быть сформулированы честно. Иначе общество будут убеждать в правильности уже выбранного ответа, не объясняя, с чем его сравнивали.

При этом развитие страны нельзя откладывать до мира. Если проблему качества управления, отношения к людям или работы промышленности можно решать сейчас, ожидание окончания войны лишь увеличивает цену промедления. Мир может расширить возможности, но не заменит отсутствующее решение.

Именно поэтому я считаю неверным обещание, что после прекращения огня сразу высвободятся огромные средства и всё автоматически станет лучше. В оценке будущей политики обязательно должны учитываться расходы на восстановление, лечение и реабилитацию, помощь семьям, безопасность и возвращение людей к нормальной жизни. Обязательства государства не заканчиваются в день подписания документа.

Ветеран должен получить возможность учиться, работать, создавать своё дело, жить с семьёй. Раненый - доступную помощь, которая не обрывается после первой выплаты. Семья погибшего - поддержку, за которой не приходится каждый раз заново доказывать собственное право на внимание. С этих практических результатов я бы начинал разговор о том, как государство распорядилось наступившим миром.

Далее встаёт вопрос о хозяйстве. Если мы говорим о развитии промышленности, должны быть понятны предприятия, кадры, оборудование, спрос и условия, в которых предпринимателю имеет смысл вкладываться. Если говорим о восстановлении регионов, нужен ответ, почему туда захотят возвращаться семьи и где они смогут зарабатывать.

Для меня главным критерием остаются люди. Я бы поставил демографию, здоровье, образование, жильё и возможность содержать семью в центр программы развития. Тогда и промышленная политика, и инфраструктура, и решения о размещении учреждений должны проверяться по тому, помогают ли они людям жить и растить детей в своей стране.

Приобретённые возможности нужно превращать в жизнь. Без этого можно бесконечно отчитываться о выполненных мероприятиях, так и не ответив, что изменилось для человека.

В книге «Гибридные войны. Война за управление» я рассматриваю борьбу за способность государства самостоятельно определять цели и действовать в соответствии с ними. При этом уже во введении прямо отделяю иностранное влияние от войны: далеко не каждый внешний контакт, грант или критическое выступление является враждебной операцией.

Это различие важно сохранить и в разговоре о мире. Прекращение боевых действий не требует отказаться от защиты самостоятельности страны. Но и объявлять любую конкуренцию продолжением войны я считаю ошибкой. Иначе у нас исчезнет способность отличать действительную угрозу от обычного противоречия интересов, а чрезвычайность станет постоянным оправданием нерешённых внутренних проблем.

Нужны армия, разведка, технологические возможности, дипломатия и устойчивые государственные институты. Но защищать самостоятельность означает также слышать собственное население, исправлять ошибки, ограничивать произвол и не разрушать доверие там, где его можно сохранить справедливым решением. Это та часть работы, которую нельзя выполнить одним военным приказом.

Поэтому на вопрос, будет ли прекращение войны без полного достижения первоначальных целей поражением, я отвечаю условно. Оно может стать ограниченным успехом, вынужденным компромиссом или неудачным решением. Оценка зависит от конкретных условий и доступных альтернатив. Само изменение заявленных целей ещё не даёт ответа, как не даёт его и один факт территориального приобретения.

Соглашение может сохранить возможности страны, которые затем будут использованы. А может оставить опасные обязательства и угрозы, которые красивое объяснение не устранит. Последующая политика способна улучшить положение, но она не отменяет необходимости честно оценить сам договор.

Я хочу, чтобы руководство России отвечало обществу на практический вопрос: какие условия позволят обеспечить безопасность и развитие людей и что будет сделано для этого после прекращения огня?

Сколько потребуется восстановить домов, как будет устроено возвращение военнослужащих, какие предприятия получат возможность расти, какие решения помогут семьям рожать детей? За каждым таким вопросом должны стоять ответственные люди, ресурсы и проверяемый результат.

Если мы сумеем использовать мир для этой работы, у России появится больше возможностей защищать себя и определять своё будущее. Если потратим его на самоуспокоение и споры о правильном названии результата, никакая торжественная формула не выполнит работу за нас.

Способность вести войну мы обсуждаем каждый день. Я хотел бы уже сейчас увидеть столь же серьёзный разговор о способности управлять страной, когда перестанут стрелять пушки и летать дроны с бомбами.