Когда смерть ребёнка становится строкой в сводке

Несколько дней назад меня спросили, почему я не написал о погибших в Белгороде. А после Белгорода погибли люди в Нижнекамске, среди них ребёнок. Затем пришли сообщения из Воронежской области. Пока я думал над этим текстом, в Новороссийске при атаке беспилотников погиб восьмилетний ребёнок.

За несколько дней до этого четверо детей погибли в Архипо-Осиповке. Имена городов меняются быстрее, чем мы успеваем осознать случившееся. Одна трагедия ещё не прожита, а информационная лента уже приносит следующую.

Я действительно не написал сразу. Не потому, что мне всё равно, а просто я не знал, что писать.

Соболезнования? Конечно. Царствие Небесное погибшим. Сил родным и близким. Скорейшего выздоровления раненым.

Но эти слова теперь приходится повторять слишком часто. И каждый раз они кажутся всё более бессильными перед тем, что произошло.

Говорить о необходимости усиливать ПВО, менять систему защиты городов, искать новые технические решения? Всё это необходимо и мы об этом еще напишем и в блоге. Но первые часы после смерти людей — не лучшее время для демонстрации собственной осведомлённости. Семья погибшего в этот момент не ищет в интернете очередного эксперта. Для неё это не новость и не часть военной статистики. Для неё рушится весь мир.

Я знаю, что такое услышать от врача слова: «Шансов нет». К счастью, Бог оставил мне ребёнка. Поэтому я понимаю хотя бы часть того, что переживают родители в минуты, когда кажется, что вместе с ребёнком заканчивается и их собственная жизнь.

И всё же вопрос остаётся: как нам реагировать, если трагедии происходят одна за другой? Как не превратить смерть человека в строку сводки, но одновременно не разрушить психику постоянным погружением в чужую боль?

Почему человек перестаёт реагировать так же остро

Многие замечают, что гибель детей сейчас уже не вызывает такой общественной реакции, какую вызывала в начале СВО. Отсюда легко сделать вывод: люди очерствели.

Но это слишком простое и несправедливое объяснение.

Исследователи описывают эффект угасания сострадания: по мере того как отдельный человек исчезает за возрастающими числами, эмоциональная реакция и готовность помогать могут ослабевать. Один ребёнок с именем и историей воспринимается человеком. Десять погибших в сводке уже начинают восприниматься как статистика. Это ограничение человеческого восприятия, а не доказательство нравственного падения всего общества.

Но есть и противоположная опасность. Если пытаться поддерживать сострадание непрерывным показом крови, тел и разрушенных домов, можно не сохранить чувствительность человека, а увеличить его психологическое напряжение. Исследование, проведённое после взрывов на Бостонском марафоне, обнаружило связь между многократным просмотром материалов о трагедии и повышенным острым стрессом. Это не означает, что о погибших надо молчат, но означает, что бесконечное воспроизведение ужаса не равно правильному поминовению.

Война режет душу маленькими порезами. Сначала человек вздрагивает от каждого сообщения, а дальше боль не исчезает, а становится привычной. Кто-то начинает избегать новостей. Кто-то прячется за цинизмом. Кто-то требует немедленного возмездия. Кто-то часами листает кадры разрушений и постепенно теряет сон. И ни одна из этих реакций сама по себе не доказывает равнодушия.

Не надо требовать от человека, чтобы он после каждой трагедии публично демонстрировал одинаковую степень горя. Нельзя измерять сострадание количеством написанных постов. Но общество должно дать человеку возможность перевести боль во что-то человеческое и созидательное: в молитву, помощь, участие, память, обучение тому, как спасти ближнего.

Между молчанием и истерикой существует третий путь.

Имя вместо безымянной цифры

Я думаю, что погибших мирных жителей, с согласия их семей, необходимо называть по именам.

Не только высокопоставленных военных, известных общественных деятелей или людей, гибель которых получила большой резонанс. Каждого человека, которого война забрала из мирного дома, с улицы, пляжа, автомобиля или рабочего места.

Имя возвращает погибшему человеческое достоинство. Перед нами уже не «один погибший и трое пострадавших», а конкретный человек, у которого были родители, дети, друзья, привычки, планы и будущее.

Но здесь должно действовать важное правило: сначала семья — потом публикация.

Сведения нельзя вытаскивать из соседских чатов, школьных групп и социальных сетей. Родственники должны быть официально извещены. Им необходимо объяснить, где и в каком виде появятся имя и фотография, и получить их согласие. Особенно осторожно следует обращаться со сведениями о детях и раненых.

Российский Закон о СМИ ограничивает распространение информации, позволяющей установить личность несовершеннолетнего, пострадавшего от противоправных действий. Закон предусматривает отдельные исключения, связанные с защитой прав ребёнка и согласием самого несовершеннолетнего либо его законного представителя. Поэтому публикация имени ребёнка не должна быть самодеятельностью блогера или редакции.

Отдельно охраняется изображение человека. После его смерти фотографию по общему правилу можно использовать с согласия детей и пережившего супруга, а при их отсутствии — родителей; законом предусмотрены и исключения для публичного интереса, но превращать исключение в обычную практику не следует.

Поэтому я бы предложил создавать после каждой такой трагедии официальный региональный лист памяти. Не анонимную таблицу жертв и не ещё одну сводку, а человеческую страницу:

• имена погибших — только после согласования с родственниками;
• несколько слов о каждом человеке, если семья готова ими поделиться;
• информация о месте и времени общего поминовения;
• проверенные способы помочь семье;
• имена раненых для молитвы и поддержки — только с их согласия или с согласия законных представителей;
• сведения о том, какая именно помощь сейчас нужна.

Тогда человеческое внимание не будет направлено только на гнев. У человека появится ответ на вопрос: «Что я могу сделать?»

Имена для молитвы

Для православного человека имя имеет особое значение. Мы не просто скорбим об абстрактных «жертвах». Мы молимся о конкретных людях.

В православной традиции имена крещёных православных подаются для церковного поминовения на литургии.

Поэтому здесь можно выстроить два связанных контура.

Первый — открытый общественный список погибших и раненых, опубликованный с согласия семей. Люди смогут помянуть их дома, поставить свечу, оказать помощь родственникам.

Второй — список для церковного поминовения, который представители епархии составляют после общения с близкими и уточнения необходимых сведений. За погибших — молитва об упокоении, за раненых — о здравии и исцелении.

Это не должно превращаться в формальную строку «РПЦ выразила соболезнования». После массовой гибели людей региональные власти совместно с епархией могли бы сообщать конкретно: в каком храме и когда пройдёт панихида, какие имена будут поминаться, как можно передать записку, где собирается помощь семьям.

В утверждённых церковных текстах существует формула поминовения людей, «во дни лихолетия безвинно убиенных». Поэтому мысль о молитве за невинно убиенных не является публицистическим изобретением. Она находится внутри церковной традиции.

Психологически это также имеет значение. Исследования траурных ритуалов показывают, что участие в них может уменьшать переживание горя, в том числе через возвращение человеку хотя бы некоторого чувства порядка и возможности действовать. Молитва для верующего, конечно, не сводится к психологическому упражнению. Но и её человеческое действие отрицать нельзя: человек перестаёт быть беспомощным зрителем чужой смерти.

Как должны реагировать СМИ и блогеры

Проблема не в том, что трагедиям уделяют мало или много публикаций, а в том, какую задачу решают эти публикации. Если задача — собрать просмотры на крови и человеческом горе, количество сюжетов только увеличит травму.

Если задача — скорее закрыть обязательный информационный цикл, появится стандартный набор: количество погибших, соболезнования губернатора, информация о компенсациях. Формально всё сказано. По существу человек снова превращён в цифру.

Правильная реакция СМИ и блогеров, как мне кажется, должна состоять из нескольких частей.

Во-первых, быстро сообщить проверенные факты, отделяя подтверждённое от предварительного. В первые часы после атаки не нужно соревноваться в количестве погибших и публиковать имена, найденные в местных чатах.

Во-вторых, не распространять кадры тел, тяжёлых ранений и последних минут жизни человека без исключительной общественной необходимости. Международные рекомендации по журналистике, учитывающей травму, советуют сохранять достоинство погибших, проверять информацию из социальных сетей и не публиковать чрезмерно натуралистические изображения.

В-третьих, не преследовать родственников просьбами немедленно рассказать о произошедшем. Человек в состоянии шока может быть физически не способен последовательно восстановить события и в полной мере оценить последствия собственного согласия на публикацию. При работе с пережившими травму журналисту рекомендуют подробно объяснять условия публикации, оставлять за человеком возможность отказаться и не начинать разговор с самых тяжёлых вопросов.

В-четвёртых, возвращаться к трагедии после окончания первого информационного цикла. Что стало с ранеными? Получили ли семьи помощь? Какие выводы сделаны? Что изменилось в системе безопасности?

И, наконец, каждая публикация должна по возможности давать читателю способ действия: где сдать кровь, кому требуется помощь, где состоится панихида, куда направлять проверенную информацию, как записаться на курсы первой помощи.

Боль, которой не дали выхода, превращается либо в агрессию, либо в бессилие. Задача ответственного автора — не разжечь эту боль сильнее, а помочь человеку сохранить сострадание и субъектность.

Что могут делать сами люди

Обычный человек не обязан после каждой трагедии становиться военным аналитиком. Не обязан писать гневный пост или комментарий. Не обязан часами смотреть страшные кадры, чтобы доказать свою причастность.

Ограничение потока травмирующих изображений — не предательство погибших. UNICEF рекомендует сокращать просмотр тяжёлых материалов, особенно графических, потому что их избыток способен увеличивать стресс; это особенно важно для семей с детьми.

Но отгородиться от всего происходящего тоже недостаточно. У каждого есть доступное действие:

• проверить, нужна ли кровь, и сдавать её по официальному запросу;
• помочь семье погибшего или раненого через проверенный сбор;
• прийти на панихиду или помолиться дома;
• поддержать соседей, пожилых людей и семьи, оставшиеся без жилья;
• пройти курсы первой помощи;
• узнать расположение ближайшего укрытия и правила поведения при атаке;
• не распространять непроверенные сведения, кадры работы ПВО и данные, способные создать дополнительную опасность;
• не показывать детям натуралистические видео и спокойно объяснять им происходящее в соответствии с возрастом;
• обращаться за профессиональной помощью, если тревога, бессонница, навязчивые воспоминания или постоянное ожидание опасности начинают мешать обычной жизни.

Поддержка семьи, друзей и сообщества после травмирующего события действительно связана с меньшим риском развития посттравматического стрессового расстройства. Поэтому простое человеческое присутствие — звонок, помощь с детьми, еда, поездка в больницу, молчаливое нахождение рядом — может быть важнее самого правильного публичного текста.

Что должны делать местные жители

В городе, который пережил атаку, особенно легко возникнуть стихийному потоку слухов. Кто-то ищет пропавших. Кто-то выкладывает фотографии. Кто-то собирает деньги. Кто-то пытается узнать фамилии погибших через знакомых в больнице.

Так появляется риск повторно ранить семью, распространить ошибочную информацию или отдать мошенникам человеческое горе как способ заработка.

Поэтому общественная самоорганизация должна быть не хаотичной, а связанной с официальным координационным центром. Нужны:

• единая проверенная лента информации;
• понятный телефон для родственников;
• отдельный канал потребностей пострадавших;
• реестр официальных сборов;
• волонтёры, закреплённые за конкретными семьями;
• общественное место памяти, куда можно принести цветы и свечи;
• общая панихида или другое поминовение с учётом веры семей;
• последующие встречи жителей с ответственными должностными лицами по вопросам безопасности.

Люди должны видеть не только губернатора перед камерой. Они должны видеть рядом социального работника, врача, священника, психолога, волонтёра, сотрудника муниципалитета — тех, кто останется после того, как телевизионные группы уедут.

Именно так общество показывает семье: вы не одни, ваш ребёнок не исчезнет из нашей памяти вместе с окончанием новостного выпуска.

Что обязано сделать государство

Государственная реакция не должна подменять человеческую скорбь, но она обязана создать для неё форму и опору.

В первые часы людям нужны достоверная информация, связь с больницами и понимание, куда обращаться. Семьям погибших и раненых нужен один закреплённый представитель, а не необходимость самостоятельно ходить между ведомствами и собирать справки.

Затем требуется публичное поминовение. Не обязательно после каждого случая объявлять общенациональный траур, но масштабу трагедии должен соответствовать заметный общественный знак: минута молчания, панихида, приспущенные флаги, региональный день траура, книга памяти. И это не должно зависеть от того, погиб человек в Москве, Белгороде, Курске, Нижнекамске или небольшом селе.

После этого начинается главное — разбор причин.

Ответом не может быть только фраза «идёт война». Необходимо установить, можно ли было своевременно предупредить людей, были ли доступны укрытия, правильно ли работали системы оповещения, насколько быстро приехали экстренные службы, достаточно ли медицинских сил, не увеличили ли последствия собственные организационные ошибки.

Не все результаты такого разбора могут быть опубликованы во время войны. Но общество вправе узнать хотя бы то, какие гражданские меры уже изменены. Если после гибели ребёнка следующий ребёнок остаётся перед той же предотвращаемой угрозой, управленческого ответа не было.

Деньги и компенсации необходимы. Но человеку важно увидеть не только выплату. Ему важно знать, что государство запомнило имя погибшего, осталось рядом с семьёй и изменило систему ради живых.

Не молчание и не истерика

Я по-прежнему не знаю, какие слова могут быть достаточными после смерти ребёнка.

Наверное, таких слов не существует.

Но теперь я надеюсь, что и вы поняли другое: у отдельного человека может не быть слов, однако у общества должен оставаться способ выразить скорбь, а у государственной системы — обязанность действовать.

Нам не нужно круглосуточно показывать кровь, чтобы доказать, что мы не очерствели. Не нужно требовать от каждого обязательной публичной ярости. Не нужно превращать смерть наших детей в оправдание убийства чужих детей.

Нужно назвать погибших по именам — если на это согласны их семьи. Помолиться о невинно убиенных. Помолиться о здравии раненых. Помочь тем, кому можно помочь. Запомнить погибших не как число. Разобрать причины. Изменить то, что можно изменить.

В Евангелии сказано: «Нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих». Евангелие от Матфея, 18:14.

Смерть ребёнка не должна становиться привычным фоном войны.

Ответ за погибшего ребёнка — не месть чужому ребёнку. Минимальный человеческий ответ — сохранить его имя и не оставить одну его семью. Минимальный государственный ответ — сделать всё возможное, чтобы не погиб следующий.